В те времена, когда Великая Зима правила миром безраздельно, а Солнце ушло за край земли отдохнуть, наступила самая длинная ночь. Не просто ночь, а настоящая тьма, густая и бархатная, и лишь бледный свет Лунной Женщины да холодные искры звезд освещали снежную пустыню.

В такую ночь даже духи ветра затихали, и в мире воцарялась такая тишина, что казалось, само Время уснуло. Животные, большие и малые, собрались в ледяной пещере под сияющим куполом Северного Сияния, которое переливалось, как шелк Небесного Шамана.

Белый Медведь, чья шуба была белее самого чистого снега, тяжко вздохнул:

— Без Солнца нет тепла. Без тепла нет жизни. Лед не отступит, и море не отдаст нам свои дары. Мы застынем в этой ночи навсегда.

— Э-э-эх! — протрубил Морж, покачивая своими великолепными клыками. — Раньше я мог проломить лед толщиной в два моих хвоста! А теперь он крепок, как скала. Я не могу добраться до вкусных ракушек.

— А я не могу найти свою добычу в этой тьме, — глухо прорычал Волк. — Мои глаза видят многое, но не могут видеть сквозь непроглядную тьму.

Тут вперед выскочил Заяц, его дрожащий носик улавливал всеобщую печаль.

— Я знаю, что я мал и трусоват, — прошептал он, — но, может, нам нужно просто попросить Солнце вернуться?

Лисица, хитрая и огненная даже в сумраке, усмехнулась:

— И кто же пойдет, Длинноухий? Ты? Солнце живет так далеко, что даже твои быстрые ноги не доберутся туда за сотню жизней.

Все снова приуныли. Казалось, выхода нет.

И тут с потолка пещеры раздался мудрый, каркающий голос. Это был Ворон, старый и видавший виды. Его глаза, черные как угольки, видели то, что было скрыто от других.

— Вы все смотрите под ноги, — сказал он, — но ответ парит в небесах. Солнце не просто ушло. Оно спрятано. Спрятано за Семиглавой Скалой Теней на самом краю мира. И несет его в своем священном пузыре Великий Дух Неба. Никто из зверей суши не может до него добраться.

В пещере воцарилось отчаяние. Но тут могучий гул прошел сквозь толщу льда и воды. Это говорил Кит, древний исполин, чья спина была как остров.

— Путь по суше закрыт, но есть путь по морю, — проревел он так, что задрожали стены пещеры. — Я помню течения, что ведут к краю мира. Я могу доплыть.

— А я смогу провести тебя сквозь самые узкие проливы и мимо айсбергов-обманщиков! — воскликнула Косатка, ее черно-белое тело излучало решимость. — Мы, владыки океана, не боимся ни тьмы, ни теней!

Так был рожден план.

И вот, когда ночь была самой черной, Кит и Косатка отправились в путь. Они плыли сквозь ледяную воду, где плавали призраки, светившиеся тусклым светом. Они обогнули Спящего Левиафана, что храпел, создавая водовороты. Наконец, они достигли Семиглавой Скалы Теней. От нее веяло таким холодом, что даже море вокруг замерзало мгновенно.

Косатка, используя свою стремительность, отвлекала тени, выпрыгивая из воды и громко хлопая хвостом, а могучий Кит ударил лбом в основание скалы. Раздался оглушительный треск, и одна из семи вершин скалы рухнула. В образовавшейся расщелине они увидели его — ослепительный шар Солнца, заключенный в хрустальный пузырь.

Но как его взять? Прикоснуться к нему — значит сгореть.

И тут Кит вспомнил мудрость океана. Он набрал в свою огромную пасть чистейшей ледяной воды и выплюнул ее на пузырь. Вода окружила его, не дав жару спалить все вокруг. Осторожно, как самую хрупкую икринку, Косатка подхватила пузырь в пасть, и они помчались обратно.

Они плыли без отдыха, и по мере их приближения к дому, небо на востоке стало светлеть. Из фиолетового оно стало алым, затем золотым.

В это утро Заяц первым выскочил из норы и ахнул. Белый Медведь почувствовал, как его шуба стала теплой. Лисица увидела, как заискрился миллионами бриллиантов снег. Волк услышал, как запели подтаивающие сосульки. А Морж с громким ликующим ревом обрушил своими клыками хрупкий лед у лунки.

Солнце вернулось. Оно поднялось над горизонтом, короткое и ослепительное, даря миру первый день нового года.

С тех пор животные Арктики знают: чтобы свет вернулся, нужно объединить силу океана и мудрость неба, смелость больших и надежду малых. И каждый год в самую длинную ночь они смотрят на восток, зная, что Храбрецы уже совершили свой путь, и Солнце обязательно вернется, чтобы согреть их ледяной, но такой прекрасный дом.

Давным-давно, когда земля была моложе, а ветры — злее, ворон и сова были белыми, как первый снег. Белыми, как чайки над морем. Белыми, как зубы старого моржа.

Однажды они встретились в тундре. Ветер свистел в сухой траве, а над сопками плыли низкие облака.

— Посмотри на нас, — сказал ворон. — Мы оба белые. Скучно. Давай раскрасим друг друга!

Сова прищурила свои круглые глаза.

— Что же, — ответила она. — Давай попробуем. Но раз ты предложил — ты и начинай.

Ворон обрадовался. Он нашёл остатки сгоревшего жира от старого светильника — чёрного, как ночь без звёзд, — и взял большое перо из своего хвоста. Он старательно, перышко за пёрышком, наносил на сову серые пятнышки. На крыльях — покрупнее, на груди — помельче, как капли дождя на камне.

— Посмотри на себя! — закричал ворон, отлетев в сторону. — Как прекрасна ты стала!

Сова оглядела себя и довольно закивала.

— Правда, красиво, — согласилась она. — А теперь я сделаю тебя таким красавцем, какого свет не видел!
Ворон встал, повернулся к солнцу, прищурил глаза и замер. Он хотел быть самым красивым. Он мечтал об этом.

Сова взяла тот же чёрный жир и принялась за работу. Она старалась, выводила узоры, но, когда закончила и оглядела его, вдруг поняла: он стал красивее неё. Ярче. Заметнее.

Её сердце дрогнуло. Обида, острая, как льдина, кольнула изнутри.

Она подошла к ворону и вылила на него остатки жира — с головы до самых когтей.

Ворон почернел. Весь. Навсегда.

Он потёр глаза, закричал своим хриплым голосом, и крик его разнёсся по всей тундре:

— Когтистая! Глазастая! Что ты наделала?! Теперь я чёрный! Теперь меня видно везде!

Сова уже улетела. Она не оглянулась.

С тех пор ворон носит чёрные перья — в память о той встрече. И до сих пор иногда кричит, будто плачется сове. Но та молчит.

Говорят, если тихо прислушаться в тундре в ветреный день, можно услышать этот старый крик — где-то между небом и морем.

На краю земли, где скалы встречаются с холодным морем, а ветер носит солёные брызги и крики тысяч птиц, жила одна кайра. Её гнездо было выбито в расщелине отвесной скалы — ни шатко ни валко, но тепло и надёжно. В том гнезде лежало яйцо, а в нём спал маленький птенец.

Море баюкало его своим шумом, ветер напевал колыбельную, а мать и отец по очереди грели его своим теплом.

И вот однажды скорлупа треснула. На свет появился пушистый комочек, который ещё не умел ничего, кроме как открывать клюв и пищать. Мать кормила его жирной рыбой, отец заслонял от хищных чаек. Они оберегали его, как свои зеницы, и учили первому закону скал: «Слушай ветер, смотри в оба, и никогда не доверяй чужой тени».

Дни бежали, как волны за приливом. Птенец рос, крепчал, его крылья покрывались перьями. Из гнезда он видел бурное море, острые камни, пикирующих поморников — и сердце его сжималось от страха. А ещё он видел небо — чистое, глубокое, бескрайнее, куда время от времени взлетали его родители и другие птицы. Он смотрел на них и не понимал: как можно оторваться от твёрдой скалы и довериться пустоте?

— Не бойся, сын, — говорила мать. — В твоих крыльях живёт память предков. Когда придёт время, они понесут тебя.

— А что, если я упаду? — пищал птенец.

— Тогда ты узнаешь, что падение — тоже часть полёта, — отвечал отец. — Но пока ты сидишь в гнезде, ты не узнаешь ничего.

Но птенец боялся. Он слушал, как ветер воет в расщелинах, и ему чудился голос бездны: «Останься. Здесь безопасно. Зачем тебе этот огромный мир?»

Однажды утром мать и отец улетели за рыбой и не вернулись ни через час, ни через два. Ветер стих, и наступила странная, тревожная тишина. Птенец остался один. Голодный, испуганный, он выглянул из гнезда и увидел, как другие птенцы — его соседи — неуклюже, но упрямо расправляют крылья. Один из них шагнул в пустоту, забил крыльями, клюнул носом вниз, выровнялся и… полетел. Крикнул от радости и полетел!

Птенцу показалось, что солнце стало ярче.

— А вдруг и у меня получится? — прошептал он.

Страх ещё сжимал его тело, но любопытство уже раздувало грудь. Он медленно поднялся на край гнезда. Внизу шумело море, камни казались острыми зубами, воздух был плотным и чужим. Он сделал глубокий вдох, зажмурился и… шагнул.

Мир перевернулся. Его кинуло вниз, ветер ударил в лицо, но птенец, повинуясь древнему зову, расправил крылья. Неуклюже, дрожа, он замахал ими — раз, другой, третий. Тело перестало падать и повисло в воздухе. Он открыл глаза и ахнул: земля внизу была далёкой и маленькой, а небо — огромным и близким. Он парил!

Сначала его полёт был похож на танец сонного комара — его бросало из стороны в сторону, крылья не слушались, сердце колотилось где-то в горле. Но с каждым взмахом к нему приходила уверенность. Он вспомнил, как мать говорила про память предков: и правда, его тело знало, что делать, даже когда ум отказывался верить.

Он взлетел выше, огляделся и увидел горизонт — там, где море целует небо, а облака похожи на стада белых медведей. Он увидел солнце, которое на Чукотке не садится за горизонт по полгода, и почувствовал, как его перья наполняются светом.

Вдруг он заметил вдалеке других птенцов. Они резвились в воздушных потоках, ныряли, догоняли друг друга, кричали от восторга. Сердце птенца забилось ещё быстрее. Ему захотелось к ним. Но страх шепнул: «А если они тебя не примут? А если ты не такой ловкий?»

Тогда птенец вспомнил третье правило, которое шепнула ему мать перед своим последним вылетом: «Никто не рождается летуном. Летуном становятся, когда отпускают страх и доверяют крыльям».

Он расправил крылья шире, поймал восходящий поток и ринулся вперёд. Ветер засвистел в перьях, страх остался где-то позади, в пустом гнезде. Он догнал других птенцов, они приняли его, и они вместе носились над морем, кувыркаясь в лучах полярного солнца. И в тот миг птенец понял: самое страшное — не неизвестность, не опасности, а мгновение перед шагом, когда ты ещё не знаешь, что полететь можешь.